Поэты-шестидесятники: список, биографии, стихи — Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина

Феномен шестидесятничества: эстрадная поэзия 60-х, поэтический бум, "громкая" и "тихая" лирика. Поэты-шестидесятники и их стихи — материал для уроков литературы 11 класса.

● Булат Шалвович Окуджава (1924–1997) ● Роберт Роберт Иванович Рождественский (1932–1994) ● Евгений Александрович Евтушенко (1933–2017) ● Андрей Андреевич Вознесенский (1933–2010) ● Белла Ахатовна Ахмадулина (1937–2010) ● Владимир Семёнович Высоцкий (1938–1980) ●

Поэты-«шестидесятники» – дети XX съезда

«Шестидесятники» – поколение советской интеллигенции, родившееся между 1920 и 1940 годами, детство и юность которых пришлись на годы сталинизма и Великой Отечественной войны. Для большинства «шестидесятников» секретный доклад Н.С. Хрущёва «О культе личности и его последствиях» на XX съезде КПСС 25 февраля 1956 года стал катарсисом, разрешившим мировоззренческий кризис поколения, а эпоха «оттепели» стала историческим контекстом их творческой деятельности.

Евгений Евтушенко, выступая на Пятом съезде писателей СССР в Большом Кремлевском дворце 1 июля 1971 года, сказал так: «Мы – дети XX съезда, раз и навсегда осудившего культ личности и практику отношения к человеку, как к винтику. Из трудного горнила мы вышли морально обновленными и готовыми каждый на своем участке сделать все, чтобы ошибки прошлого не повторялись и, в то же время, чтобы великие завоевания нашей революции и в области экономики, и в области культуры не были бы демагогически разбазарены, а были бы приумножены нашими руками и руками будущих поколений.» [1]

«Большая четвёрка» поэтов

Роберт Рождественский (1932–1994)
Евгений Евтушенко (1932–2017)
Андрей Вознесенский (1933–2010)
Белла Ахмадулина (1937–2010)

В 1960-е годы их слава была невероятной: эти поэты на самом деле собирали тысячные стадионы слушателей. Такого явления никогда не было в истории поэзии. [2]

Феномен «эстрадной» поэзии: песенная поэзия оттепели, список, стихи | ПНОЦ

Первые несколько лет «оттепели» стали настоящим «поэтическим бумом. Появилась новая, так называемая «эстрадная» поэзия, открытая широкой публике, заполнявшей целые большие залы и даже стадионы. Началось это в 1958 году с открытия памятника Маяковскому в Москве, затем постоянными стали поэтические вечера в Политехническом музее, а позже в Лужниках. Молодые поэты – Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский – приобрели широкую популярность, выступая с поэтической «эстрады». Появился новый жанр, полюбившимся слушателям и позже названный «авторской» песней: свои стихи пели под гитару Булат Окуджава, Александр Галич, позже – Владимир Высоцкий». [3]

Свои стихи под гитару исполняли Александр Галич (1918–1977), Булат Окуджава (1924–1997), Владимир Высоцкий (1938–1980) и другие авторы-исполнители.

Вечера поэзии в Политехническом музее

Вечера поэзии в Политехническом музее Москвы в августе и сентябре 1962 года были организованы для специально съёмок фильма «Заставы Ильича» Марлена Хуциева. Эти творческие вечера с участием поэтов Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского, Роберта Рождественского, Риммы Казаковой, Беллы Ахмадулиной, Булата Окуджавы, Бориса Слуцкого, Михаила Светлова и Григория Поженяна - самое выдающееся и практически единственное поэтическое мероприятие хрущёвской оттепели, зафиксированное на киноплёнке.

Фрагмент фильма Марлена Хуциева «Застава Ильича» («Мне двадцать лет», 1964).

В марте 1963 года на кремлёвском приёме деятелей литературы и искусства Н.С. Хрущёв обрушился с критикой на фильм «Застава Ильича». А через два месяца, в мае 1963 года, цензура потребовала убрать сцену «Литературный вечер в Политехническом музее». В результате вмешательства цензуры фильм вышел в урезанном варианте и с изменённым названием «Мне двадцать лет». В первоначальном варианте фильм вернулся к зрителям только в эпоху перестройки - спустя 25 лет.

Роберт Рождественский (1932–1994) (наст. имя – Роберт Станиславович Петкевич)

* * *
Филологов не понимает физтех, –
Молчит в темноте.
Эти
не понимают тех.
А этих –
те.
Не понимает дочки своей
нервная мать.
Не знает, как и ответить ей
и что понимать.

Отец считает, что сыну к лицу
вовсе не то.
А сын не может сказать отцу:
«Выкинь пальто!..»
Не понимает внуков своих
заслуженный дед...

Для разговора глухонемых
нужен свет.

* * *
Города, начинающиеся с вокзалов...
Есть у каждого города
возраст и голос.
Есть одежда своя.
И особенный запах.
И лицо,
И не сразу понятная
гордость...

Города, города!
Сколько было вас –
разных?!
Деревянные,
        каменные,
                глинобитные,
будто гвозди,
в промерзшую землю
                забитые,
города, где любовь.
И работа.
И праздник...

Сколько раз, города,
вы
бежали навстречу,
задирая над нами
кулаки семафоров?..

Становился все ближе,
различался все резче
и домов
и заборов запутанный ворох –

Города,
озорные и полные грусти...
Сколько раз
к запыленным вагонам несли вы
папиросы и яблоки,
рыбу и грузди,
крутобокие дыни,
размякшие сливы!

Пиво в кружках тяжелых
и пиво
навынос...
...А вокзал,
как пальто для мальчишки, –
на вырост!

Так и кажется:
он из грядущего года,
из грядущего года,
не от этого
города!..
Отправленье.
Под самые тучи запущен
паровозный гудок.
И, рванувшись на запад,
остаются в прошлом
остаются
в будущем
города,
начинающиеся с вокзалов.

1960

Сказка о добром Джинне

Джинн был добрым.
Из бутылки вылез,
а бутылку
подарил
мальцу...
Стражники царевы подивились:
мимо них
шагнула тень
к дворцу.
Царь,
румяный, как шашлык по-карски,
глянул на волшебника хитро:
– Ты откуда взялся?..
– Я?
Из сказки...
– А сюда зачем?
– Творить
добро...
– Значит, будешь требовать
в награду
золотишко,
бархату аршин?
Может,
дочку царскую?..
– Не надо.
Ничего не надо
Я же –
джинн...
Царь перекрестился на икону,
скипетром покачивая в такт,
и сказал сурово:
– Нет закону,
чтоб добро творили просто так!..
Засмеялся джинн.
Подался в город.
И –
покрытый копотью лучин –
он сначала
уничтожил
голод,
грамоте мальчишек научил,
лес дремучий
вырубил без страха,
запросто остановил
чуму...
Люди относились к джинну
странно
и не очень верили ему.
Их одно лишь
интересовало:
– Все-таки скажи,
открой секрет...
Сам-то ты
неужто без навара?!
– Я же джинн!..
– Ну-у, это не ответ!
Не бывает так...
Добро приносишь...
Бедным помогаешь задарма...
Ничего себе взамен
не просишь...
Понимаешь? –
Дураков нема...
Джинн
засеял рожью
поле брани.
(Люди ночью
эту рожь сожгли.)
Рассыпал он истины.
(Не брали.)
Планетарий выстроил!
(Не шли.)
Джина избегали.
Джина гнали.
(Дважды
чудом спасся от толпы!)
Дружным хором
джинна
проклинали
пасторы,
раввины
и попы!
Хаяли в костелах
и в мечетях,
тысячами
шли на одного!..
Джинн бы умер
в тягостных мученьях,
если б не бессмертие его.
И, устав от мыслей раздраженных,
плюнул джинн
на непонятный мир...
И решил он
разводить крыжовник:
ягоду,
в которой - витамин.
Для себя!..
Над хутором заброшенным,
над последней страстью чудака
плыли -
не плохие, не хорошие -
средние
века.

Баллада о таланте, Боге и черте

Все говорят:
«Его талант – от бога!»
А ежели – от черта?
Что тогда?..

Выстраиваясь медленно в эпоху,
ни шатко и ни валко
шли года.
И жил талант.
Больной.
Нелепый.
Хмурый.
Всего Гомера знавший назубок.
Его считал
своею креатурой
тогда еще существовавший
бог.
Бог находил, что слог его прекрасен,
что на земле таких –
наперечёт!..

Но с богом был, конечно, не согласен
тогда еще не отмененный
черт.
Таланту черт шептал:
«Опомнись,
бездарь!
Кому теперь стихи твои нужны?!
Ведь ты, как все,
погибнешь в адской бездне.
Расслабься!
Не отягощай вины».
И шел талант в кабак.
И –
расслаблялся.
Он пил всерьез!
Он вдохновенно
пил!
Так пил,
что черт глядел и умилялся.
талант
себя талантливо
губил!..

Бог
тоже не дремал!
В каморке утлой,
где стол,
перо
и пузырек чернил,
бог возникал
раскаяньем наутро,
загадочными строчками
дразнил…
Вставал талант,
почесываясь сонно.
Утерянную личность
обретал.
И банка
огуречного рассола
была ему нужнее,
чем нектар…
Небритый.
С пересохшими губами.
Упрямо ждал он
часа своего…

И стант,
почесываясь сонно.
Утерянную личность
обретал.
И банка
огуречного рассола
была ему нужнее,
чем нектар…
Небритый.
С пересохшими губами.
Упрямо ждал он
часа своего…

И строки
на бумаге
проступали,
как письмена, —
отдельно от него.

И было столько гнева и напора
в самом возникновенье
этих строк!..
Талант, как на медведя,
шел
на бога!
И черта
скручивал
в бараний рог!..
Талант работал.
Зло.
Ожесточенно.
Перо макая
в собственную боль.
Теперь он богом был!
И был он чертом!
А это значит:
был
самим собой.
И восходило солнце
над строкою!..

Крестился черт.
И чертыхался бог.
«Да как же смог он
написать
такое?!»
…А он
еще и не такое
мог.

Евгений Евтушенко (18.07.1932-1.04.2017)

* * *

Белле Ахмадулиной

Со мною вот что происходит:
ко мне мой старый друг не ходит,
а ходят в мелкой суете
разнообразные не те.
И он
не с теми ходит где-то
и тоже понимает это,
и наш раздор необъясним,
и оба мучимся мы с ним.
Со мною вот что происходит:
совсем не та ко мне приходит,
мне руки на плечи кладёт
и у другой меня крадёт.
А той –
скажите, бога ради,
кому на плечи руки класть?
Та,
у которой я украден,
в отместку тоже станет красть.
Не сразу этим же ответит,
а будет жить с собой в борьбе
и неосознанно наметит
кого-то дальнего себе.
О, сколько
нервных
и недужных,
ненужных связей,
дружб ненужных!
Куда от этого я денусь?!
О, кто-нибудь,
приди,
нарушь
чужих людей соединённость
и разобщённость
близких душ!

1957

В церкви Кошуэты

Не умещаясь в жестких догмах,
передо мной вознесена
в неблагонравных, неудобных,
святых и ангелах стена.
Но понимаю,
         пряча робость,
я,
неразбуженный дикарь,
не часть огромной церкви – роспись,
а церковь – росписи деталь.
Рука Ладо Гудиашвили
изобразила на стене
людей, которые грешили,
а не витали в вышине.
Он не хулитель, не насмешник,
Он сам такой же теркой терт.
Он то ли бог,
         и то ли грешник,
и то ли ангел,
         то ли черт!
И мы,
   художники,
             поэты,
творцы подспудных перемен,
как эту церковь Кошуэты,
размалевали столько стен!
Мы, лицедеи-богомазы,
дурили головы господ.
Мы ухитрялись брать заказы,
а делать все наоборот.
И как собой ни рисковали,
как ни страдали от врагов,
богов людьми мы рисовали
И в людях
       видели
           богов!

1958

Письмо Есенину

Поэты русские! Друг друга мы браним
Парнас Российский дрязгами заселен
Но все мы чем-то связаны родным,
Любой из нас хоть чуточку Есенин.

И я Есенин, но совсем иной
В колхозе от рождения конь мой розовый.
Я, как «Россия», более стальной
И как Россия – менее березовый.

Есенин, милый, изменилась Русь,
Но плакаться, по-моему, напрасно
И говорить, что к лучшему – боюсь,
А говорить, что к худшему – опасно.

Какие стройки, спутники в стране,
Но потеряли мы в пути неровном
И 20 миллионов на войне
И миллионы на войне с народом.

Забыть об этом, память отрубить,
Но где топор, что память враз отрубит?
Никто, как русские, так сам себя не губит,
Никто, как русские, так не спасал других.
Но наш корабль плывет. Когда мелка вода,
Мы посуху вперед Россию тащим.

Что сволочей хватает – не беда.
Нет Ленина. Вот это очень тяжко,
И тяжко то, что нет еще тебя
И твоего соперника – горлана.

Я Вам, конечно, не судья
Но все-таки ушли Вы очень рано.
Когда румяный комсомольский вождь
На нас, поэтов, кулаком грохочет,
И хочет наши души мять, как воск,
И вылепить свое подобье хочет,
Его слова, Есенин, не страшны,
Но трудно быть от этого веселым,
И мне не хочется, поверь, задрав штаны
Бежать во след за этим комсомолом.

Мой комсомол - с кем я встрою хожу,
Кто в Братске строит, на Алтае сеет,
Мой комсомол, за кем бежать хочу,
Вы – Пушкин, Маяковский и Есенин.

Порою больно мне и горько это все
И силы нет сопротивляться вздору,
И втягивает жизнь под колесо,
Как шарф втянул когда-то Айседору.

Но надо жить, ни водка, ни петля,
Ни женщина – все это не спасенье.
Спасенье – ты, российская Земля,
Спасенье – твоя искренность, Есенин.

Кто говорит, что ты не из борцов –
Борьба – в любой пусть тихой, но правдивости.
Ты был партийней стольких подлецов,
Пытавшихся учить тебя партийности.

И пронося гражданственную честь
Сквозь дрязги коммунального Парнаса,
Хотя б за то, что в ней Есенин есть,
Я говорю: Россия – ты прекрасна.

***
Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.

Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.

Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.

я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.

И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?

А любил я Россию
всею кровью, хребтом —
ее реки в разливе
и когда подо льдом,

дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.

Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.

И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.

Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.

Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,

Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.

Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.

1965

* * *

И русская поэзия идет
Вперед сквозь подозренья и нападки
и хваткою есенинской кладет
Европу,как Поддубный, на лопатки.

1965

* * *

Танки идут по Праге
в закатной крови рассвета.
Танки идут по правде,
которая не газета.

Танки идут по соблазнам
жить не во власти штампов.
Танки идут по солдатам,
сидящим внутри этих танков.

Боже мой, как это гнусно!
Боже – какое паденье!
Танки по Яну Гусу.
Пушкину и Петефи.

Страх – это хамства основа.
Охотнорядские хари,
вы – это помесь Ноздрева
и человека в футляре.

Совесть и честь вы попрали.
Чудищем едет брюхастым
в танках-футлярах по Праге
страх, бронированный хамством.

Что разбираться в мотивах
моторизованной плетки?
Чуешь, наивный Манилов,
хватку Ноздрева на глотке?

Танки идут по склепам,
по тем, что еще не родились.
Четки чиновничьих скрепок
в гусеницы превратились.

Разве я враг России?
Разве я не счастливым
в танки другие, родные,
тыкался носом сопливым?

Чем же мне жить, как прежде,
если, как будто рубанки,
танки идут по надежде,
что это – родные танки?

Прежде чем я подохну,
как – мне не важно – прозван,
я обращаюсь к потомку
только с единственной просьбой.

Пусть надо мной – без рыданий
просто напишут, по правде:
«Русский писатель. Раздавлен
русскими танками в Праге».

23 августа 1968

ДОПОТОПНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Человек седой, но шумный,
очень добрый, неразумный,
отчего он молодой
с громогласными речами,
с черносливными очами
и библейской бородой?

Раскулачивал в тридцатых,
выгребая ржи остаток
по сараям, по дворам.
Был отчаянно советский,
изучал язык немецкий
и кричал: «No pasaran!»

В рупор, треснувший в работе,
сыпал Шиллера и Гёте,
агитируя врага.
Защитил однажды немку
и почувствовал системку
ту, которой стал слуга.

Но остался он вчерашним
на этапах и в шарашке,
МОПРа сдохшего полпред,
и судьбы своей несчастность
воспринять хотел как частность
исторических побед.

Выйдя, в «оттепель» поверил,
закрутился, как пропеллер,
и, крутясь, напозволял,
но прочел в глазах чугунных
у отечественных гуннов
для себя «No pasaran!».

Он, попавший в диссидентство,
был обманут еще с детства,
донкихотисто ершист.
Но полезно он ошибся:
если стал антифашистом,
знай сначала — кто фашист.

Полон мопровского бреда,
он внедрял в России Брехта,
даже, кажется, поп-арт,
дрался с мельницей-рутиной
и настолько был партийный,
что из партии поперт.

Человек без примененья,
но всегда без промедленья
откликающийся на
все чужие беды, боли,
почему он поневоле
диссидентом стал, страна?

Ты кого боишься, дура,
тех, в ком русская культура
и культура всей земли?
Ты ценила бы на случай
тех, кто стать тебе могучей
так наивно помогли.

Он постукивает палкой,
снова занят перепалкой.
Распесочить невтерпеж
и догматика, и сноба...
Боже мой, он верит снова,
а во что — не разберешь!

Ребе и полуребенок,
бузотер, политработник,
меценат, но без гроша,
и не то чтоб золотая,
но такая заводная
золотистая душа!

Гениален без сомнений
он, хотя совсем не гений,
но для стольких поколений
он урок наверняка,
весел, как апаш в Париже,
грустен, как скрипач на крыше
КГБ, Кремля, ЦК.

Он таким остался чистым
интернационалистом,
и пугает чем-то всех
тенью мопровской загробной
неудобный, бесподобный
допотопный человек...

20 мая 1974 Коктебель

Андрей Вознесенский (12.05.1933-1.06.2010)

РУССКИЕ ПОЭТЫ

Не пуля, так сплетня
их в гроб уложила.
Не с песней, а с петлей
их горло дружило.

И пули свистели,
как в дыры кларнетов,
в пробитые головы
лучших поэтов.

Им свищут метели.
Их пленумы судят.
Но есть Прометеи.
И пленных не будет.

Несется в поверья
верстак под Москвой.
А я подмастерье
в Его мастерской.

Свищу как попало,
и так, и сяк.
Лиха беда начало.
Велик верстак.

1957

P. S.

Не надо околичностей.
Не надо чушь молоть.
Мы – дети культа личности,
мы кровь его и плоть.

Мы выросли в тумане,
двусмысленном весьма,
среди гигантоманий
и скудости ума.

Мы – сверстники примера,
который грозовел
наичистейшей верой
и грязью изуверств.

Мы – помеси, метисы
несовместимых свойств:
дерзаний с догматизмом,
с новаторством притворств.

Отцам – за иссык-кули,
за дыни, за пески
не орденами – пулями
сверлили пиджаки.

И серые медали
довесочков свинца,
как пломбы, повисали
на души, на сердца.

Мы не подозревали,
какая шла игра.
Деревни вымирали.
Чернели города.

И огненной подковой
горели на заре
венки колючих проволок
над лбами лагерей.

Мы люди, по распутью
ведомые гуськом,
продутые как прутья
сентябрьским сквозняком.

Мы сброшенные листья,
Мы музыка оков.
Мы – мужество амнистий
и сорванных замков.

Распахнутые двери,
Сметенные посты,
И – ярость
новой
ереси.
И –
яркость правоты!

1956

ПЕСНЯ АКЫНА

Ни славы, и ни коровы,
Ни тяжкой короны земной -
Пошли мне, Господь, второго,
Чтоб вытянул петь со мной.
Прошу не любви ворованной,
Не милости на денёк –
Пошли мне, Господь, второго,
Чтоб не был так одинок;

Чтоб было с кем пасоваться,
Аукаться через степь,
Для сердца – не для оваций, –
На два голоса спеть;
Чтоб кто-нибудь меня понял, –
Не часто, но хоть разок, –
И с раненых губ моих поднял
Царапнутый пулей рожок.

И пусть мой напарник певчий,
Забыв, что мы сила вдвоем,
Меня, побледнев от соперничества,
Прирежет за общим столом.
Прости ему – он до гроба
Одиночеством окружен.
Пошли ему, бог, второго –
Такого, как я и как он...

Прим. Песня звучала в спектакле "Антимиры" в исполнении Владимира Высоцкого.

Я ОБВИНЯЮСЬ

Вознесенский, агент ЦРУ,
притаившийся громкою сапой,
я преступную связь признаю –
с Тухачевским, агентом гестапо.

Подхватив эстафету времен,
я на явку ходил к Мейерхольду,
вел меня по сибирскому холоду
Заболоцкий, японский шпион.

И сто тысяч агентов моих,
раскупив «Ахиллесово сердце»,
завербованы в единоверцы.
Есть конструктор ракет среди них.

И от их чернокнижных систем
ко мне тянутся темные нити.
Признаю, гражданин обвинитель.
Ну а ваша преемственность – с кем?

1967

Бэлла Ахмадулина (1937–2010)

ПЯТНАДЦАТЬ МАЛЬЧИКОВ

Пятнадцать мальчиков, а, может быть, и больше,
а, может быть, и меньше, чем пятнадцать,
испуганными голосами
мне говорили:
«Пойдем в кино или в музей изобразительных искусств».
Я отвечала им примерно вот что:
«Мне некогда».

Пятнадцать мальчиков дарили мне подснежники.
Пятнадцать мальчиков надломленными голосами
мне говорили:
«Я никогда тебя не разлюблю».
Я отвечала им примерно вот что:
«Посмотрим».

Пятнадцать мальчиков теперь живут спокойно.
Они исполнили тяжелую повинность
подснежников, отчаянья и писем.
Их любят девушки –
иные красивее, чем я,
иные некрасивее.

Пятнадцать мальчиков преувеличенно свободно, а подчас злорадно
приветствуют меня при встрече,
приветствуют во мне при встрече
свое освобожденье, нормальный сон и пищу...
Напрасно ты идешь, последний мальчик.
Поставлю я твои подснежники в стакан,
и коренастые их стебли обрастут
серебряными пузырьками...
Но, видишь ли, и ты меня разлюбишь
и, победив себя, ты будешь говорить со мной надменно,
как будто победил меня,
а я пойду по улице, по улице...

1950-е

* * *
Чем отличаюсь я от женщины с цветком,
от девочки, которая смеется,
которая играет перстеньком,
а перстенек ей в руки не дается?

Я отличаюсь комнатой с обоями,
где так сижу я на исходе дня,
и женщина с манжетами собольими
надменный взгляд отводит от меня.

Как я жалею взгляд ее надменный,
и я боюсь, боюсь ее спугнуть,
когда она над пепельницей медной
склоняется, чтоб пепел отряхнуть.

О, Господи, как я ее жалею,
плечо ее, понурое плечо,
и беленькую, тоненькую шею,
которой так под мехом горячо!

И я боюсь, что вдруг она заплачет,
что губы ее страшно закричат,
что руки в рукава она запрячет
и бусинки по полу застучат...

* * *

Однажды, покачнувшись на краю
всего, что есть, я ощутила в теле
присутствие непоправимой тени,
куда-то прочь теснившей жизнь мою.

Никто не знал, лишь белая тетрадь
заметила, что я задула свечи,
зажженные для сотворенья речи, –
без них я не желала умирать.

Так мучилась! Так близко подошла
к скончанью мук! Не молвила ни слова.
А это просто возраста иного
искала неокрепшая душа.

Я стала жить и долго проживу.
Но с той поры я мукою земною
зову лишь то, что не воспето мною,
все прочее – блаженством я зову.

1960-е

Прощание

А напоследок я скажу:
прощай, любить не обязуйся.
С ума схожу. Иль восхожу
к высокой степени безумства.

Как ты любил? – ты пригубил
погибели. Не в этом дело.
Как ты любил? – ты погубил,
но погубил так неумело.

Жестокость промаха...
О, нет тебе прощенья.
Живо тело и бродит,
видит белый свет,
но тело мое опустело.

Работу малую висок
еще вершит. Но пали руки,
и стайкою, наискосок,
уходят запахи и звуки.

1960

Молитва

Ты, населивший мглу Вселенной,
то явно видный, то едва,
огонь невнятный и нетленный
материи иль Божества.

Ты, ангелы или природа,
спасение или напасть,
что Ты ни есть – Твоя свобода,
Твоя торжественная власть.

Ты, нечто, взявшее в надземность
начало света, снега, льда,
в Твою любовь, в Твою надменность,
в Тебя вперяюсь болью лба.

Прости! Молитвой простодушной
я иссушила, извела
то место неба над подушкой,
где длилась и текла звезда.

Прошу Тебя, когда темнеет,
прошу, когда уже темно
и близко видеть не умеет
мной разожжённое окно.

Не благодать Твою, не почесть –
судьба земли, оставь за мной
лишь этой комнаты непрочность,
ничтожную в судьбе земной.

Зачем с разбега бесприютства
влюбилась я в ее черты
всем разумом - до безрассудства,
всем зрением - до слепоты?

Кровать, два стула ненадежных,
свет лампы, сумерки, графин
и вид на изгородь продолжен
красой невидимых равнин.

Творилась в этих желтых стенах,
оставшись тайною моей,
печаль пустых, благословенных,
от всех сокрытых зимних дней.

Здесь совмещались стол и локоть,
тетрадь ждала карандаша
и, провожая мимолётность,
беспечно мучилась душа.

1968

***

Я столько раз была мертва
иль думала, что умираю,
что я безгрешный лист мараю,
когда пишу на нем слова.

Меня терзали жизнь, нужда,
страх поутру, что все сначала.
Но Грузия меня всегда
звала к себе и выручала.

До чудных слез любви в зрачках
и по причине неизвестной,
о, как, когда б вы знали, - как
меня любил тот край прелестный.

Тифлис, не знаю, невдомек –
каким родителем суровым
я брошена на твой порог
подкидышем большеголовым?

Тифлис, ты мне не объяснял
и я ни разу не спросила:
за что дарами осыпал
и мне же говорил "спасибо"?

Какую жизнь ни сотворю
из дней грядущих, из тумана, –
чтоб отслужить любовь твою,
все будет тщетно или мало...

1975

«И были наши помыслы чисты...» [11]

Фото: На даче Евгения Евтушенко в Переделкино. 1987 г.

«Щелкали затворы фотокамер, крутились магнитофоны, не умолкала речь. Как захватывающе интересно было просто на них смотреть и слушать их, родившихся в тридцатых, начинавших писать стихи в сороковых, издавших первые сборники в пятидесятых, ставших всемирно известными в шестидесятых, вошедших в школьные хрестоматии в семидесятых, выпустивших собрания сочинений в восьмидесятых! Одним словом, не обижая других замечательных поэтов – их ровесников и современников, мне захотелось поговорить именно с ними, с теми, кто, наверное, чуточку больше, чем кто-либо другой из их поколения, был любим публикой, читателями. Да, именно они: Андрей Андреевич Вознесенский, Евгений Александрович Евтушенко, Булат Шалвович Окуджава, Роберт Иванович Рождественский – были ярчайшими звездами на небосклоне русской поэзии пятидесятых годов.» [11]

Документальный фильм «Дети ХХ съезда» (1987)

Смотреть фильм: 1 серия «Истоки», 2 серия «Испытания», 3 серия «Уроки» (на YouTube).

Леонид Парфенов о фильме «Дети ХХ съезда»:

В 1988 году состоялась телепремьера трехсерийного художественно-публицистического фильма «Дети ХХ съезда» (режиссер Андрей Разбаш, автор и сценарист Леонид Парфенов). В фильме автор выступает как исследователь эпохи оттепели и поколения шестидесятников (среди героев фильма - Егор Яковлев, Александр Бовин, Ю. Карякин, поэт Е. Евтушенко, критик Ю. Буртин, Лен Карпинский и другие). Фильм стал сенсацией и был приобретен телекомпаниями девяти стран мира. [12]

Леонид Парфёнов в финале первой серии так объясняет, ради чего был снят фильм: «Были дети Арбата, вот дети XX съезда, и коли мы дети Апреля, нам нужно понять родословную, понять гражданский, политический опыт поколения наших отцов - детей первой перестройки. Понять их взлет, их драму, может трагедию даже, и понять их сегодняшнее второе дыхание. Потому что без них не было бы нас, и без их горького опыта мы никуда, никуда…»

Список использованных источников и литературы

1. Выступление Е. А. Евтушенко на Пятом съезде писателей СССР 1 июля 1971 г. Напечатано: «Литературная газета» №28, 7 июля 1971 г., С.11-12.

2. «Эстрадная поэзия»: Е. Евтушенко. А. Вознесенский. Р. Рождественский. Б. Ахмадулина // Мескин. В.А. История русской литературы XX-XXI веков.

3. Егорова Н. В. Поурочные разработки по русской литературе ХХ века: 11 класс – (серия «В помощь школьному учителю»).

4. Авторская песня | Барды CCCР на сайте ноц59.рф

5. Первое выступление Александра Галича на Западе, радио «Свобода» 10 июля 1974

6. «Александр Галич: полная биография» из книги Михаила Аронова.

7. Цит. по фонограмме: Москва, ИАЭ им. И.В. Курчатова, 27 декабря 1979 г.

8. Марк Цыбульский. Владимир Высоцкий в Ленинграде с сайта v-vysotsky.com

9. Срочно требуется песня // Бакин В.В. Владимир Высоцкий без мифов и легенд с сайта litresp.ru

10. Биографии и песни Булата Окуджавы и других бардов на сайте bards.ru

11. «И были наши помыслы чисты...» // Интервью Феликса Медведева с легендарными поэтами-шестидесятниками: Андреем Вознесенским, Евгением Евтушенко, Булатом Окуджавой, Робертом Рождественским, Беллой Ахмадулиной в журнале «Огонек» № 9 за 1987 год, с. 26-31.

12. Информация о фильме «Дети XX съезда» на сайте www.kino-teatr.ru

Оферта

Информация публикуется без цели извлечения прибыли и предоставляется во временное безвозмездное пользование согласно ст. 1275 ГК РФ «Свободное использование произведения библиотеками, архивами и образовательными организациями».